Михаил Смирнов
Посвящается друзьям-геологам, моим соратникам из Ангарской экспедиции.
«Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни бог войны, они стрелять не годятся».
А. С. Лесков, 1882 г.
Перечитывая томик А. С. Пушкина, я обратил внимание на короткое, но глубокое стихотворение:
«О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух...»
1829 г.
Эти строки поразили меня концентрацией мысли. Раньше я воспринимал опыт как сугубо личные знания и профессиональные навыки, накапливаемые с годами. Однако Пушкин, будучи гениальным философом-гуманистом, подчеркнул его общественное, цивилизационное значение. Он представил опыт продуктом коллективного человеческого труда, инструментом для преодоления ошибок и заблуждений в научном поиске («просвещенья дух»). Главная ценность опыта, по Пушкину, — в способности отрешиться от устоявшихся догм, признать свои промахи и подняться на новую ступень познания мира.
В начале пути. Пора набираться опыта. 1956 г.
ПРОЛОГ: ДВЕ ИСТОРИИ ПОЗНАНИЯ
В развитие этой темы хочется вспомнить две истории великих открытий. Одна относится к средневековью, другая произошла уже в годы моего обучения в университете.
Веками миллионы людей, живших на морских побережьях или равнинах, наблюдали, как парусник или всадник медленно скрывается за горизонтом. Большинство при этом твёрдо верило, что Земля плоская. Лишь немногие по этому признаку догадывались о кривизне земной поверхности. И лишь ценой личного риска и героических усилий Колумба и Магеллана шарообразная форма нашей планеты была доказана экспериментально.
Вторая история связана с гипотезой немецкого климатолога Альфреда Вегенера о дрейфе континентов. В её основу легло сходство береговых линий континентов по обе стороны Атлантики, а также родство флоры и фауны Африки и Америки. Геологи-традиционалисты того времени резко критиковали Вегенера. Они считали, что смену морских и континентальных условий можно объяснить медленными вертикальными движениями земной коры. Мне самому, будучи студентом, на одном из семинаров пришлось (с учебником Белоуса в руках) доказывать «ошибочность буржуазного учения о дрейфе континентов».
Однако в 1950-е годы начались целенаправленные исследования. Сонарные наблюдения поперёк океанских хребтов выявили уникальные черты рельефа дна, а глубоководное бурение в комплексе с геофизикой доказало фундаментальное различие в составе и строении земной коры под континентами и океанами. Так родилась новая наука — теория литосферных плит. С развитием космонавтики удалось с высокой точностью измерить координаты континентов и вычислить скорость их движения: от 6–10 мм до 40 см в год.
Видимо, именно так и происходит познание законов природы, что и составляет суть научного прогресса — преодоление прежних парадигм. Как и многим исследователям, мне в своей работе геолога пришлось биться над решением сложных задач, совершая ошибки и преодолевая собственные заблуждения. Об этом я и хочу рассказать. Но сначала — несколько пояснений к терминам, которые в геологии нередко трактуются по-разному.
Геологический словарь автора
Полная стратиграфическая колонка земной коры (снизу вверх):
- Докембрий: архей → нижний протерозой → рифей → венд.
- Палеозой: кембрий → ордовик → силур → девон → карбон → пермь.
- Мезозой: триас → юра → мел.
- Кайнозой: палеоген → неоген → четвертичная система.
Метаморфизм — изменение структуры и минерального состава породы без существенного изменения её химического состава (возможна частичная потеря воды и газов).
Региональный метаморфизм — закономерное изменение пород при погружении на глубину в условия высоких давлений и температур. Часто приводит к образованию слюды, уплощению зёрен и появлению сланцеватости, которая может «перечёркивать» первичную слоистость.
Дислокационный метаморфизм — локальное изменение пород как реакция на стресс при сжатии или растяжении. Проявляется в виде кливажа, густой сети трещин, часто заполненных жильными минералами.
Контактовый метаморфизм — появление высокотемпературных минералов в породе на контакте с внедрившимся магматическим телом.
Метасоматоз — изменение структуры, минерального и, что главное, химического состава породы за счёт привноса-выноса веществ со стороны, обычно газовыми или гидротермальными растворами.
Серный метасоматоз (термин введён мной при изучении золоторудных месторождений) — изменения в углеродистых сланцах с вкрапленностью сидерита (железистого карбоната) при поступлении горячих паров серы, насыщенных металлами. Сера вытесняет углекислоту, и на месте сидерита возникает пирит. Общее содержание железа не меняется, но в породе появляются рудные минералы из примесей серы.
Зеленосланцевый автометасоматоз — изменения в подводных лавах основного состава (амфиболитах), переслаивающихся с осадками. При этом процессе рудные компоненты, содержащиеся в лаве, мобилизуются и углекислыми растворами выносятся в верхние горизонты, где отлагаются. Сами базальты превращаются в зелёные сланцы (карбонаты, хлорит, эпидот, кварц).
Палингенез и гранитизация — радиационный разогрев и плавление осадочных пород при их погружении в зону критических условий. Сопровождается глубокой переработкой: выносом тяжёлых элементов (железо) и обогащением лёгкими (щелочи, кремнезём). Породы приобретают облик гранитов и, как менее плотные, «всплывают» в верхние горизонты коры. Это ключевой процесс перехода геосинклинали в складчатую область (орогенез).
Эти пояснения сделаны для единообразия толкования и облегчения понимания дальнейшего повествования.
ВСЕ МЫ РОДОМ ИЗ ДЕТСТВА
Моя сознательная жизнь началась с поступления в первый класс саратовской школы №24, что совпало с началом Великой Отечественной войны. Наступило время тяжёлых испытаний для всей страны. Из чёрных тарелок репродукторов звучали сводки об оставлении городов, а кинохроника показывала ужасы войны: разбомбленные эшелоны, убитых женщин и детей, пепелища деревень.
Нашу школу вскоре заняли под госпиталь, и мы перешли в новое здание. Война перестала быть чем-то далёким. Мы видели беженцев — измученных, голодных людей с детьми. Помню, как бабушка привела домой украинского мальчика лет десяти из разбомблённого эшелона. Он был оборван, худ и покрыт вшами. Бабушка накормила его, вымыла, сожгла его одежду и одела в моё. Он пробыл у нас недолго — видимо, его потом определили в эвакопункт.
Через год война пришла и в Саратов. Немцы рвались к Волге, а по ночам их бомбардировщики атаковали крекинг-завод. Мы, пацаны, вопреки запретам, залезали на крышу нашего трёхэтажного дома на Соколовой горе и наблюдали за ночными боями. Небо прорезали лучи прожекторов, горели ёмкости с горючим, сыпались осколки зенитных снарядов, которые мы потом собирали.
Зимой самой страшной бедой стали холод и голод. Лес шёл на укрепления, всё взрослое население рыло окопы. Продукты выдавали по карточкам, их катастрофически не хватало. В ход шли картофельные очистки, свекольная ботва, мороженая картошка. Мебель, включая бабушкину старинную библиотеку, которую я так любил, постепенно сгорела в «голландке». Хлеб, купленный по карточкам, сестра делила ниткой на равные доли, и он исчезал мгновенно.
С летом становилось легче. Мы обманывали голод дикоросами: подснежниками на вкус как капустная кочерыжка, цветами акации, мучнистыми бульбочками лопуха, щавелем. Главным же нашим занятием была рыбалка. С примитивными снастями из суровой нитки и гайки-грузила мы ходили на волжские займища — благословенный край пойменных озёр, стариц и дубрав. Там можно было наловить ведро рыбы, а иногда набрести на пересыхающую яму, полную щурят, которых мы выкидывали на траву руками. В займище мы учились ориентироваться и выживать, будучи городскими, не отличались от деревенских ребят.
Ещё одним спасением были колхозные кукурузные поля, тянувшиеся на километры. Мы играли в этой «зелёной крепости» и кормились молодыми початками. Удивительно, но в нашей ватаге царил дух взаимопомощи, а не жестокости. Мы много разговаривали о жизни, книгах, пускали в ход «страшилки» и анекдоты, где главными героями были Сталин, Рузвельт и Черчилль. Гитлера же никогда не упоминали — настолько он был ненавистен.
Третье военное лето стало переломным. Пошли добрые вести с фронтов, а люди приспособились выживать. Всем выделяли участки под картошку. У нашей семьи был огородик у бани. В сараях хранили урожай, а в нашем какое-то время даже жил хряк Борька, которого я пас в посадках.
Конец войны я не забуду никогда. Это была всеобщая эйфория: люди целовались, пели, плакали от счастья. Вечером был салют. Танки в наших посадках палили холостыми, и наутро мы собирали не сгоревшие пороховые «макаронины» для своих самодельных «поджиг». Послевоенная жизнь постепенно налаживалась.
Увлечения, сформировавшие характер
Повзрослев, я страстно увлёкся чтением, особенно книгами о путешествиях и приключениях (Федосеев, Обручев, Ефремов, Лондон). Чудом у бабушки сохранился шикарный двухтомник профессора Неймера «История Земли» 1902 года — моё первое окно в мир геологии. Этому же способствовал школьный геологический кружок и походы по волжским обрывам за окаменелостями.
После седьмого класса бабушка купила мне велосипед ХВЗ, и границы моих путешествий расширились. В 16 лет у меня появилось ружьё — тульская двустволка. Я вступил в охотобщество «Военохот», где мой отец был секретарём. Приобретённые тогда навыки стрельбы и охоты позже не раз спасали меня в геологических экспедициях в голодное время.
Ещё одной страстью стала серьёзная музыка. В Саратовской консерватории гастролировали величайшие исполнители: Нейгауз, Рихтер, Гилельс, Ойстрахи, Коганы. Билеты были доступны, и я, подросток в потёртой одежде, пропадал на галерке, впитывая звуки скрипичных концертов от Баха до Хачатуряна. Это увлечение, данное советской культурой, осталось со мной навсегда.
Было в том детстве и трагическое происшествие. В пионерлагере я едва не утонул, когда наша дырявая лодчонка перевернулась. Помню странное умиротворение на дне, когда боль ушла, а сквозь воду светило солнце... Меня спас проходивший мимо военный, который, не раздумывая, бросился в воду в сапогах и гимнастёрке. После этого я твёрдо решил научиться плавать, что и сделал, освоив сначала «собачий» стиль, а потом и все остальные.
Всё это — война, голод, дружба, первые увлечения наукой, природой, музыкой — и стало той школой, тем опытом, из которого я вышел в большую жизнь, приведшую меня в геологию.
Конец части 1.
Продолжение в следующем выпуске.
Подписывайтесь в раздел, будет интересно.