Кадр из кинофильма «Вам и не снилось», 1981 годПонятие мейнстрима (от англ. mainstream — «основное течение») описывает доминирующее направление в науке, культуре или политике в определённый исторический период. Это господствующая парадигма, которая задаёт тон и контролирует основные ресурсы и информационные потоки.
Российский мейнстрим в действии: два примера
В данной статье рассматривается, как механизмы мейнстрима работали в России на примере масштабной реформы школьного образования. Вторая часть будет посвящена аналогичному анализу процесса вступления страны во Всемирную торговую организацию (ВТО). Основой для размышлений служит работа крупного современного учёного Сергея Георгиевича Кара-Мурзы «Российское обществоведение: становление, методология, кризис» (2016).
В своей книге Кара-Мурза показывает, как отечественная общественная наука под влиянием ряда факторов, прежде всего методологического наследия советского периода, трансформировалась в состояние мейнстрима. В этом состоянии профессиональное сообщество распалось на две разрозненные и неспособные к диалогу группы. Одна, близкая к власти и хорошо финансируемая, контролирует образование и инфраструктуру. Другая — маргинализирована и ведёт почти подпольную интеллектуальную работу. Большинство же специалистов вынуждено скрывать свои истинные взгляды под маской конформизма. Яркой иллюстрацией того, как такой раскол блокирует содержательный диалог по ключевым вопросам, и стала реформа школы.
Исторический выбор: единая школа как основа успеха
Выбор в 1918 году модели единой общеобразовательной школы
Школа — это важнейший социальный институт, который формирует человека и передаёт культурное наследие от поколения к поколению. Само слово «образование» указывает на его суть — создание частицы своего народа.
В начале XX века в России шли жаркие споры о будущем массовой школы. В итоге был выбран путь, отличный от западной модели с разделением на элитарное и массовое образование. В августе 1918 года Всероссийский съезд по просвещению единогласно утвердил «Положение о единой трудовой школе РСФСР». Этот принцип стал естественной и неоспоримой нормой для советских граждан.
Единая общеобразовательная школа доказала свою колоссальную эффективность. Она стала фундаментом для успешной индустриализации, Победы в Великой Отечественной войне и превращения СССР в мировую державу. Эта система создала уникальный культурно-исторический тип человека — квалифицированного, открытого знаниям и способного компенсировать технологическое отставание страны.
Ломка системы: цели и аргументы реформаторов
Перестройка школы по американскому шаблону
Подготовка к радикальным преобразованиям началась в конце 1980-х. Ключевую роль в разработке новой концепции сыграл Временный научно-исследовательский коллектив (ВНИК «Школа») во главе с Э.Д. Днепровым, впоследствии ставшим министром образования. Значительное влияние оказали зарубежные структуры, в частности, фонды Джорджа Сороса, такие как «Культурная инициатива», директором которого в тот период был Я. Кузьминов.
Хотя изменения в школе после смены общественного строя были ожидаемы, мало кто предполагал, что целью станет отказ от проверенной модели единой школы — института, консолидировавшего общество. Эта модель могла быть адаптирована к новым условиям без кардинальной ломки. Возникал закономерный вопрос: зачем разрушать то, что хорошо работало?
Объяснения реформаторов были расплывчаты. Министр В.М. Филиппов заявлял, что «изменившееся общество требует адекватных изменений», но не пояснял, что именно в новом обществе несовместимо с «лучшим в мире» образованием. Профессор И.Ф. Шарыгин с горечью отмечал, что реформаторы даже не ставили чётких целей, объявляя необходимость перемен «аксиомой, которая не доказывается».
Идеологи реформы либо уходили от прямых ответов, либо изъяснялись абстракциями. Преподаватель литературы С. Волков приводил шокирующий диалог с разработчиками ЕГЭ: те признавались, что лучшая форма экзамена — сочинение, но вводили тесты, чтобы «спасти» предмет от полного вытеснения из школы под давлением «сверху». Это создавало впечатление, что реформа движима не педагогической целесообразностью, а скрытыми директивами.
Кульминацией этой риторики стало заявление министра Филиппова о том, что в России «нет цивилизации», и школа должна её создать. Фактически это означало, что цель реформы — изменить культурные устои России, приблизив их к американскому пониманию. Однако никаких серьёзных обоснований того, что российское общество того периода было подобно западному и нуждалось в такой перестройке, представлено не было. Реформа готовилась под общество, которого в России не существовало.
В официальных документах, например, в проекте стандарта под редакцией Э. Днепрова, задача формулировалась прямо: обеспечить «эволюционную смену менталитета общества через школу».
Смена парадигмы: от творца к потребителю
Изменение менталитета русского народа через школу — от воспитания личности к фабрикации человека массы
И.Ф. Шарыгин называл такую цель «геноцидом в чистом виде», сравнивая её с попыткой перевести Россию на левостороннее движение — системное изменение, ведущее к катастрофе.
На практике доктрина предполагала снижение общего культурного уровня. Чиновники от образования открыто говорили об этом. Глава департамента образования Самарской области Е.Я. Коган призывал учителей забыть о развитии личности и высшем образовании, сосредоточившись на примитивных практических навыках вроде заполнения бланков.
Наиболее откровенно суть преобразований выразил министр А.А. Фурсенко, заявив в 2007 году, что недостатком советской системы была попытка формировать человека-творца, а новая задача — «взрастить квалифицированного потребителя». Таким образом, тайной целью «революции интеллектуалов» было превращение основной массы молодёжи из творцов в пассивных пользователей результатов чужого труда.
Путь из творцов в потребители
Через 15 лет после начала реформы её идеология стала очевидной: традиционная цель воспитания гармоничной личности подменялась воспитанием «конкурентоспособной и эффективной» единицы. Это выхолащивало содержание образования и убивало интерес к теоретическому, «бесполезному» знанию.
Гендиректор издательства «Просвещение» А.М. Кондаков в 2011 году задавал риторический вопрос: что даст ребёнку изучение Шиллера или Гёте? По его мнению, в программе должно оставаться только то, что обеспечивает «дальнейшую успешность», то есть сугубо прагматичные навыки. Классическая литература и культура отодвигались на второй план.
Критика и её игнорирование
Опасность демагогии о «демократизации образования»
Реформаторы много говорили о «демократизации» и «раскрепощении» школы через её разгосударствление. Однако образование по своей природе — дисциплина (от лат. disciplina — «розга»). Школа — консервативный и авторитарный институт, иной она быть не может. Попытки внедрить «детскую демократию» по западным лекалам, как показано в романе У. Голдинга «Повелитель мух», чреваты ростом насилия и диктатуры среди подростков. Советская школа, опираясь на сказки и классическую литературу, создавала здоровую среду для взросления, нейтрализуя подобные риски.
Вместо формирования новой идеологии реформа породила ценностный вакуум и аномию — состояние безнормности и дезориентации. Философ А.А. Зиновьев ещё в 1995 году писал, что растёт поколение «плохо образованных, жадных до денег и развлечений» людей с «рабской психологией». Социологи констатировали, что сосуществование взаимоисключающих ценностей крайне осложнило социализацию подростков. На эти тревожные сигналы не последовало никакой реакции.
Нарушение норм логики, уводящие аргументацию от науки к шаманству
Язык реформаторов часто представлял собой бессмысленный новояз. Заявления о том, что «школа должна зарабатывать», игнорировали реальность учебного процесса, расписанного по санитарным нормам.
Особенно наглядно методологическая несостоятельность проявилась во внедрении ЕГЭ. Министр Фурсенко обещал «чёткие и однозначные критерии», однако за годы реформы так и не были определены ни измеряемые параметры знаний, ни индикаторы, ни теория, связывающая результаты теста с реальным уровнем подготовки ученика. Оценка превратилась в шаманство, где условные баллы, не обладающие свойством аддитивности, выдавались за объективные измерения. Был отброшен многолетний опыт педагогического сообщества по комплексной оценке знаний.
Голос протеста, оставшийся без ответа
Отсутствие реакции на попытки организованного протеста игнорируемых профессионалов и активных групп граждан
Игнорирование элитой критики со стороны профессионального сообщества стало системной проблемой. В 2012 году Межрегиональный профсоюз работников высшей школы опубликовал открытое письмо, возмущённое оскорбительными высказываниями министра Д. Ливанова о преподавателях. Ответа не последовало, что подтвердило тезис о «несуществующем сообществе».
Но самым значительным актом стал единогласный вердикт Учёного совета филологического факультета МГУ в ноябре 2012 года. В своём заявлении совет констатировал: «Катастрофа произошла и русская классическая литература более не выполняет роль культурного регулятора образовательного процесса». Это был беспрецедентный в истории России коллективный манифест ведущих учёных. Онлайн-опрос показал, что с этим выводом согласны 85,3% респондентов. Заявление поддержал исторический факультет Томского госуниверситета.
Профессор Д. Ивинский в интервью удивлялся: если реформа призвана спасти от «чудовищной» советской системы, почему спустя четверть века люди массово сканируют в интернете советские учебники? Логика реформаторов оказывалась фантастической.
Однако организованных коллективных откликов от профессионального сообщества было мало. Мейнстрим, контролирующий ресурсы и повестку, проигнорировал этот крик отчаяния. Ситуация с реформой образования стала хрестоматийным примером того, как российский мейнстрим, расколовший научное и экспертное сообщество, проводит масштабные преобразования без содержательного диалога, игнорируя аргументы альтернативного лагеря и мнение большинства профессионалов.
Больше интересных статей здесь: Новости науки и техники.
Источник статьи: Российский мейнстрим на примере реформы школы.