Обсуждение состояния науки не может быть кратким, поскольку ситуация в этой важнейшей для человечества сфере стала чрезвычайно тяжёлой, если не катастрофической. Наука подарила миру неисчислимые блага, но сама осталась в положении беспризорницы — одинокой, заброшенной и никому не нужной. Складывается впечатление, что всё движется к её полной дискредитации и даже уничтожению. Возможно, лишь Россия, по своей исконной доброте, способна спасти человечество от этой научной катастрофы. Похоже, больше надеяться не на кого...
Истоки научного метода
Вопрос о происхождении науки глубоко изучен. Одним из наиболее подробных и достоверных исследований считается книга Дэвида Вуттона «Изобретение науки». Эту тему также освещали Стивен Вайнберг в работе «Объясняя мир» и Ричард Фейнман в эссе «Наука, не-наука и все-все-все».
Между этими авторами нет серьёзных разногласий: наука в её современном понимании возникла в середине XVII века. Это был не просто очередной скачок в развитии, а грандиозный переворот во всей системе мышления. Речь шла не о смене образа жизни, что всегда заметно, а о фундаментальной трансформации мыслительных процессов, которую обычно очень сложно отследить.
Этот момент стал величайшим триумфом в истории человечества. Появились люди — такие как Тихо Браге, Фрэнсис Бэкон, Галилео Галилей и Исаак Ньютон, — которые сумели обуздать стихийность и хаотичность мышления, навели в нём порядок, дисциплинировали его и, образно говоря, «вернули к реальности».
Наука родилась как триумфальное явление, перевернувшее жизнь человечества. Однако аплодисментов этому триумфу почти не было. Учёных терпели из-за огромной практической пользы — резкого ускорения технического прогресса, — но допускать их к формированию стандартов мышления общество не спешило. Научный способ познания мира никто не выделял, не охранял и не культивировал. Четыре столетия нового мышления не принесли учёным особых привилегий. Более того, в последние годы против научного метода ведётся странный и губительный поход, скрыть который становится всё труднее.
Доброжелательность и скепсис
Наука по своей природе безгранично доброжелательна. Это один из ключевых принципов научного мышления. И сами учёные, как правило, — чрезвычайно доброжелательные люди. Настоящий исследователь никогда не станет затыкать рот оппоненту, он выслушает любого: будь то доктор наук, аспирант, студент или простой монах.
Искать причины такой открытости бессмысленно, ведь никогда не знаешь, откуда придёт плодотворная идея. В этом наука сродни поэзии. Если стихи, по выражению поэта, «растут из сора», то научное открытие может произрасти из чего угодно: пенициллин — из плесени, новая концепция астрономии — из упавшего камня, генетика — из наблюдений за горохом.
Поэтому в настоящей научной лаборатории есть место для всех, включая очевидных дилетантов. Неосторожное высказывание случайного человека может подтолкнуть умного исследователя к неожиданному и блестящему решению.
Впрочем, сказочная доброжелательность уравновешивается столь же сказочным скепсисом. Настоящий учёный никогда и ничего не принимает на веру. Кто бы что ни утверждал — хоть трижды нобелевский лауреат. С особым недоверием и скепсисом учёный встречает свои собственные результаты. Сотни раз перепроверить чужое, тысячи раз — своё! На кону — научная репутация. И страшно даже не то, что тебя уличат во лжи или неточности. Куда страшнее потерять веру в себя.
В этом — великий парадокс науки: нельзя пренебречь ничем, нужно заметить всё, какой бы чепухой это ни казалось. Но с другой стороны — нельзя слепо верить ничему. Ровно ничему! Как писал Лоуренс Брэгг, учёный обязан «перевернуть все камни».
Цена правды
Цена правды и лжи в науке запредельно высока. Отсюда возникает кажущееся косноязычие учёных: они скрупулёзно описывают условия эксперимента, бьются за каждую формулировку, непрерывно работают над терминами. Никаких вольностей, бесконечные сомнения... Учёный со своими бесконечными оговорками похож на того самого булгаковского кота, который «с воровским видом собирался устремиться зачем-то в лопухи».
Действительно, исследователь ведёт себя так, будто что-то украл и боится, что украденное отнимут. Такого закомплексованного и вечно сомневающегося человека легко сделать мишенью для насмешек.
А причина — в страхе перед ложью. Учёный, пойманный на лжи (даже непреднамеренной, по недомыслию), мгновенно хоронит свою научную карьеру. И не столько из-за внешних санкций, сколько из-за внутреннего краха.
Безусловно, среди тех, кого формально называют учёными, встречаются и лгуны. Яркий пример — Георгий Гамов. Он был лёгким, элегантным человеком, с лёгкостью выдвигал идеи и так же легко от них отказывался. Но в науке он оставался пришлым, чужим. Эдвард Теллер говорил о нём: «Он был исключительно милым парнем... Но, как ни жаль, девяносто процентов его идей были ошибочны, и убедиться в этом не составляло труда. Но он не имел ничего против. Он не молился на свои изобретения. Он мог предложить занятную идею, и если она не проходила, тут же обращал это в шутку».
Настоящий же учёный не врёт никогда, он просто не способен на ложь.
Культ чистоты и аккуратности
Настоящий учёный — невероятный чистюля и педант. Ни одна лишняя пылинка, ни одна «заноза» в рассуждениях не должны остаться без внимания. Чистота эксперимента и чистота мышления должны быть абсолютными. Вспомните, как герой «Миллиарда» братьев Стругацких не хотел оставлять в тылу «паршивый интеграл». Или как в их же повести «Отягощённые злом» астрофизик Манохин чуть-чуть поторопился, сделав небольшой логический скачок... И его жизнь оказалась разрушена — депрессия и потеря смысла. Всё потому, что «в стальной цепи логики одно звено не металлическое, а так, бублик с маком».
Именно так: выстраиваешь цепь экспериментов или рассуждений, и не дай бог, если ошибка в первом звене — насмарку деньги, время, усилия людей, насмарку сама жизнь. Такие вещи не прощаются. Учёный подобен сапёру: права на ошибку нет. Ошибся — и выбыл из игры.
Согласованность научного знания
Научное знание и законы однозначны. Это чрезвычайно важный критерий научности. Не бывает двух разных наук об одном и том же. Более того, даже разные научные дисциплины идеально стыкуются между собой. Великий Ричард Фейнман писал об этом так:
«Очень интересно и очень важно, что разные научные законы взаимно согласуются. Один закон не может дать один прогноз, а другой закон – другой прогноз. Таким образом, наука не принадлежит узкому специалисту – она всеобъемлюща».
Согласованность науки — её грандиозное преимущество. Геологи легко находят общий язык с химиками, химики — с физиками, биологи — с теми же химиками. В рамках науки всё согласуемо! Если бы экономика, психология или философия были науками, они бы идеально согласовывались друг с другом. Но пока они даже внутри себя полны противоречий и, следовательно, находятся вне науки. А вот лингвистика, археология, палеография вполне согласуются. Это важный критерий!
Согласованность делает научную деятельность комфортной, стирает международные границы. Наука не может быть «еврейской» или «арийской», «русской» или «американской». Она едина.
Климат в настоящем научном коллективе изумительный: никто ничего не прячет, в этом нет смысла. Наука — абсолютно общее дело. Все понимают, что сложение усилий лишь увеличивает шансы на успех.
Если же кто-то говорит о существовании различных «научных школ», можно с уверенностью утверждать, что речь идёт не о науке, а о чём-то другом: математике, медицине, технологии — но не о науке.
Принцип открытости
Открытость — это не только правило внутри коллектива, но и абсолютная гласность в целом. Сделал открытие — сразу публикуй. Это принцип любого учёного. Открытость у исследователей в крови. Они как дети: провёл эксперимент и сразу кричи на всю вселенную! В этом смысле учёные, пожалуй, единственные естественные сторонники абсолютной свободы слова. Больше она никому в такой степени не нужна.
Впрочем, есть и проблема: настоящая открытость требует широкой популяризации. А здесь — огромная брешь. В науке множество красивых, элегантных и не таких уж сложных вещей, которые можно было бы показывать широкой публике. Но наука давно проиграла борьбу за информационное пространство. Таких популяризаторов, как Яков Перельман, Дмитрий Лихачёв или Сергей Капица, сегодня катастрофически мало.
Простота научного бытия
При всей кажущейся сложности, нагромождении пугающих формул и малопонятных терминов, образ существования науки предельно прост. Мотивы научного поведения примитивны, в них нет той запутанности, что свойственна обыденной жизни. Никакой загадочности и погони за оригинальностью... Учёные жаждут повторов, повторов и ещё раз повторов — абсолютной воспроизводимости. Если явление не воспроизводится, это мука и кошмар. Добиться воспроизводимости — вот праздник, вот наука! Остаётся лишь повышать точность предсказаний.
Наука в этом смысле может показаться скучной: повтор за повтором. Но на деле всё наоборот: зевоту и скуку у учёных вызывают «чудеса». Наука отворачивается от них, уступая место религии, философии и прочим параллельным структурам.
Это тоже важный критерий научности. Ричард Фейнман писал: «Принцип «все решает исследование» жестко ограничивает круг вопросов, на которые наука берётся ответить. Ученые интересуются только тем, что можно проверить исследованием, и таким образом находят то, что называется наукой».
Парадоксальная свобода
Стремление к свободе — одно из самых надуманных человеческих занятий. В обычной жизни свободы почти нет: нас ограничивают физические возможности, финансы, социальные законы, правила общежития. Однако парадоксальным образом именно в науке, скованной клятвой верности эксперименту, дух свободы достигает невероятных высот.
Исполнив свои обязательства перед экспериментальной достоверностью, учёный получает неслыханную в нашем мире свободу действий и, главное, свободу мысли. Ему дозволено всё, запретов нет. Всё, что он готов проверить экспериментально, — в его распоряжении. И никто не посмеет запретить. Горох, плесень, удельные веса... Всё что угодно!
Изучая биографии Льва Ландау, Владимира Векслера и многих других, поражаешься широте их интересов. Какие метания, какие скачки!
Это также один из важнейших критериев науки. Никакой преданности догме, никакой узости интересов. Нет даже нужды хранить верность своему первоначальному образованию. Любой переход в любую сферу исследований разрешён, если тебя позвала в дорогу Истина.
Бескорыстие и радость открытия
Об этом писали многие, в том числе Ричард Фейнман: «В науку идут за радостью. Главный аспект науки – её содержимое, то, что мы узнаем. Это её плоды, это награда старателю, радость, которая есть плата за умственную работу, за тяжкий труд. Наш труд – не ради практического применения. Он – ради того наслаждения, которое дают открытия... Вы не поймете науки и ее отношений с чем бы то ни было... если не видите, какое это великое приключение и как все это прекрасно и увлекательно».
Из этой священной радости открытия вытекает многое. Учёный не зациклен на внедрении, как технолог; ему не нужно признание толпы, как художнику; его не слишком волнуют деньги. Безусловно, финансирование науке необходимо. Но, как выяснилось, учёному куда важнее атмосфера бескорыстной радости от самого процесса познания.
Роль везения
Наука без везения — не наука. Вся её история — это череда удач. С учёными в этом не сравнятся ни мореплаватели, ни бизнесмены, ни режиссёры.
Обратите внимание: Нанотехнологии в повседневной жизни.
Мореплаватель что-нибудь да найдёт, бизнесмен получит прибыль, режиссёр что-то снимет. Главное — быть упорным. В науке же ни упорство, ни интеллект, ни образование не дают гарантий. Нужна удача! Сообщество учёных — это сообщество невероятных везунчиков, людей, которых «Бог поцеловал».Возможно, поэтому настоящие учёные часто веселы — как не радоваться, когда так везёт. И это тоже критерий: если на конгрессе заседают мрачные и грубые люди, ясно, что здесь наука не живёт!
В этом звене скрыт сильный подвох, который ведёт нас на тёмную сторону. Везунчиков не любят. Возможно, даже ненавидят. И при всей фантастической выгоде, которую приносит научная деятельность, наука была и остаётся Золушкой.
Предварительный итог: светлая сторона
Рассмотрев светлую сторону научной жизни, мы словно прогулялись по райскому саду: всюду доброжелательные, кристально честные, весёлые, открытые и внутренне свободные люди. Никакого высокомерия, спеси или предрассудков. Простые и доступные... Чудо!
Но что-то тут не так. Где-то подвох... А потому покидаем светлую половину и отправляемся в научный сумрак, который с каждым годом сгущается.
Теневая сторона: наука никому не нужна
Академии наук, министерства, Год науки... Всё это хорошо, но за мишурой нельзя забывать: наука, в сущности, никому не нужна. У неё нет реального заказчика в человеческом обществе!
Жалкая горстка популяризаторов... Ещё более жалкая кучка мемуаристов... А кто ещё?
К истине большинство людей равнодушны. Устройство атома, постоянная Планка... Никому это не интересно!
Если вы придумали технологию — дело другое. К вам выстроится очередь. Но и тут не всё просто. Не все технологии очевидны. Есть донаучные, «механические» технологии — на них спрос мгновенный. Научные же технологии (телевидение, радио, лазер) пробиваются медленнее, требуют дополнительной разработки.
Есть запасной выход: наука умеет показывать «фокусы», делать эффектные предсказания. Но это уже цирк! И отношение будет соответствующее. Да и сами учёные презирают такой подход.
Ни одна влиятельная группа общества — ни политики, ни бизнесмены, ни религиозные деятели, ни журналисты, ни военные — не нуждается в науке как таковой. Можно предположить, что в ней заинтересованы технологи. Но и здесь не всё однозначно...
Двойственность технологического мира
Как уже сказано, существует два принципиально разных технологических мира. Мир донаучной, «механической» технологии — это мир того, что можно придумать и сконструировать без глубоких научных знаний. Любить учёных «механикам» нет резона, они обходятся без науки, считают себя умнее и видят в учёных выскочек и везунчиков (что отчасти справедливо).
К этой категории относится множество уважаемых профессий: конструкторы, архитекторы, психологи, социологи... Их беда в том, что, не обладая научным знанием, они неизбежно совершают ошибки, а их технологии часто малоэффективны. Донаучная вычислительная машина возможна, но её эффективность близка к нулю. Самолёт на паровом двигателе, если бы и полетел, то низко и недалеко.
Научные технологи — это, как правило, бывшие или действующие учёные, перешедшие к внедрению. Им тоже не за что любить «чистых» учёных. Их интересует уже не истина, а реализация. Они как Адам, изгнанный из рая, вынуждены трудиться в поте лица. За что же им любить тех, кто остался в «райском саду» науки?
Дискомфорт научного мировосприятия
У науки есть неприятное свойство: она парадоксальна и часто противоречит обыденному опыту. Мозг учёного уходит в иное пространство мысли, мучительно отрываясь от остального человечества.
Учёные привыкают к парадоксам и даже гордятся ими. Но перевести других в свою систему координат они не могут и не очень хотят. Большинство научных истин элементарно непредставимо: волновые функции, чёрные дыры, струны...
Фактически учёный (пусть подсознательно) чувствует себя изгоем, предателем человеческого рода, существом, оторвавшимся от всех — от современников, предков, близких. Это огромный дискомфорт.
Выход один: создать сообщество таких же учёных-изгоев. Увы, это почти невозможно. Краткосрочные союзы возникают лишь при создании новой технологии (ядерной, генетической). Но учёный, вставший на путь технологии, уже перестаёт быть учёным.
Люди — существа социальные, изгойство никого не красит. Учёные шокируют окружающих, кажутся высокомерными и заумными. Как сказал режиссёр в фильме «Весна», они — «пустынники в большом городе, в строгом уединении творящие будущее, презрев сегодняшние земные радости». Что-то в этом есть...
Наука в эпоху информационного взрыва
Учёные терпеть не могут журналистов. Братья Стругацкие в «Понедельнике» писали об этом ярко:
«Дело в том, что самые интересные и изящные научные результаты сплошь и рядом обладают свойством казаться непосвященным заумными и тоскливо-непонятными. Люди, далекие от науки, в наше время ждут от неё чуда и только чуда и практически не способны отличить настоящее научное чудо от фокуса».
Научный лексикон и мышление выдавлены из информационного пространства. Командиры информационных потоков не имеют понятия о науке. Даже если заставить СМИ говорить о ней, результата не будет. Наука и масс-медиа не сочетаются. Пока что ушла наука.
Невозможность истинно научного коллектива
Распространено убеждение, что науку, в отличие от искусства, делают коллективы. Это ошибка. Наука — единое здание, но каждый кирпич в нём — дело одиночки.
Если учёный — баловень судьбы, неповторимый мастер удачи, то какой же тут коллективизм? Скорее, любая лаборатория — это один учёный и его обслуга: лаборанты, экспериментаторы, оппоненты...
Увы, такой коллектив не избавляет учёного от одиночества. Он остаётся «пустынником», жёстким индивидуалистом, не готовым пожертвовать ради коллектива ничем. Коллективизм нужен технологам, учёным он не нужен.
Академия наук в лучшем случае — собрание больших людей, не готовых к коллективным действиям. Её политическая эффективность нулевая. В худшем (и реальном) случае — это клуб бывших учёных, потенциальных врагов науки.
Исход из науки
Даже самая прекрасная девушка мечтает выйти замуж. Так и самый блестящий учёный мечтает надеть узду технологической реализации. Зачем? Он боится остаться никому не нужным. Он хочет видеть практические плоды своих открытий. И это не каприз. Один из главных критериев хорошей науки — способность порождать хорошие технологии. Если у открытия нет технологических последствий, это плохая наука.
И вот учёный погружается в технологии. Исчезают все прелести научной жизни: открытость, безупречная честность, свобода. Начинается другая жизнь с другими приоритетами и, главное, с другой верой. У науки один бог — Истина. У технологии богов много, царит конкуренция, а с ней — грязь, подлость, злоба...
И всё равно учёные бегут в технологию.
Бытовая привлекательность и численный перевес технологов (и донаучных, и научных) приводит к их доминированию везде, включая научные организации. Начинается технологический контроль над наукой, диктат: это исследовать, а это — нет. Это недопустимо, ибо наука должна рассматривать все идеи, «переворачивать все камни»...
Лояльность к предателям
Это старая история. Когда-то были натурфилософы. От них в XVII веке произошли учёные. Их было мало, они были слабы и не занимались чисткой рядов. Они не заметили, что часть натурфилософов так и не стала учёными, оставшись философами — людьми, склонными к праздным рассуждениям без экспериментов. Неудачники, лишённые везения, мрачные и злые... Они вызывали у учёных лишь жалость. Казалось, они сами отомрут.
Но они не отмерли. Более того, оказалось, что на обыденное сознание философы своей болтовней производят лучшее впечатление, чем учёные со своими парадоксами. А то, что наука обладает предсказательной силой, а философия — нет, так это неважно. Всё решает близость к народу.
Философы дошли до наглости и начали контратаку против науки, которой когда-то проиграли. Эта контратака называется «релятивизм». Эта пошлятина сейчас в моде на Западе и захватывает университеты.
Учёные засиделись в своих кельях. Философы легко договариваются с донаучными технологами и даже с математиками. Эти люди жаждут дискредитации и разрушения науки. Цена жизни в «райском саду» становится слишком высокой.
Предателям надо дать бой. Все козыри для этого у науки есть. Истина стоит того, чтобы за неё сражаться. И никакой жалости!
Что же делать?
Встречный вопрос: кому? Учёные сами ничего делать не будут. Они — стихия, не поддающаяся регулировке. Значит, речь о властях. Скорее всего, о российских, ибо в мире положение слишком плохо, и улучшать его никто не станет.
Необходимо срочно легализовать реальное положение вещей: отделить от науки всё, что ею не является. Математику, механические технологии (психологию, экономику, архитектуру), научные технологии (фармакологию, часть физики), философию... Создать для них почётные и шикарные Лиги.
Для очищенной науки не нужно создавать ничего «прекрасного». Напротив, её следует нагрузить обязательствами по экспертной оценке и экспериментальной проверке всех изысканий, какими бы дикими они ни казались.
И, конечно, никакого бюрократического контроля, кроме одного: действительно ли наука достаточно открыта и рассмотрела все предложенные эксперименты.
Главное условие
Начинать нужно с узаконивания всех критериев, отделяющих науку от технологий, математики и философии. Об этом — в следующий раз...
Больше интересных статей здесь: Новости науки и техники.
Источник статьи: СВЕТ И ТЕНЬ НАУЧНОЙ ЖИЗНИ.