В современном обществе часто можно услышать мнение, что чувство вины мешает жить полноценно и строить здоровые отношения. Простыми словами, его называют дисфункциональным.
Но когда же произошел этот концептуальный переворот в восприятии одного из базовых человеческих переживаний?
Это случилось не тысячу и не пятьсот лет назад. Даже не полтора века назад. Речь идет о последних 50-70 годах. На заре развития психологии подобные взгляды если и высказывались, то оставались маргинальными. На протяжении же большей части человеческой истории к чувству вины взывали, считая его проявлением совести, внутренним нравственным компасом.
Традиционный взгляд: покаяние и работа над собой
На вопрос «Что делать, если мучает чувство вины?» традиционный ответ, дошедший из глубины веков, звучал однозначно: «Каяться и работать над искоренением пороков, взращивая добродетели!».
Однако со временем возникли сомнения. Появилась концепция «ложной совести». Возник резонный вопрос: «А всякая ли совесть является чистым голосом справедливости? Нет ли здесь навязанных обществом или воспитанием установок, которые лишь маскируются под совесть?». Это положило начало важнейшей задаче — научиться различать истинную и ложную вину. К сожалению, на практике этот этап глубокого анализа часто пропускают, сразу переходя к «упражнениям» по избавлению от дискомфорта.
Современный тренд: индустрия избавления от вины
Сегодня едва ли не каждый психолог, встречая клиента, начинает работу с «нездоровым чувством вины». Это стало мейнстримом. Со всех сторон предлагаются услуги по избавлению от этого «токсичного» переживания.
Но где же в популярном доступе подробные алгоритмы, как именно научиться это чувство различать и анализировать? Как понять, вина ложная или обоснованная? А нужно ли вообще это понимать?
Историческая перспектива: что думали пионеры психологии?
Давайте обратимся к истокам. Зигмунд Фрейд рассматривал вину как продукт взаимодействия Эго и Сверх-Эго — внутренней инстанции, оценивающей поступки. Если раньше эту роль выполнял образ Бога в душе, то Фрейд видел в Сверх-Эго результат интериоризации культурных норм, насаждаемых родителями и обществом. Интересно, что Фрейд считал чувство вины более свойственным мужчинам, видя в этом признак более развитой личности. Таким образом, у него это чувство не было бестолковым, а играло важную регулирующую роль.
Советская психология 1971 года давала такое определение: «Вина и стыд рассматриваются как этические эмоции и относятся к моральным чувствам, которые являются результатом формирования морального самосознания в процессе социального развития». Это предполагало эволюционную и социальную ценность таких чувств.
И Фрейд, и советская психология, хоть и в секулярном ключе, все еще работали в рамках парадигмы, признающей фундаментальную роль вины и стыда. Однако идея Фрейда о том, что Сверх-Эго — всего лишь усвоенные культурные установки, открыла лазейку для сомнений в их абсолютной истинности.
Поворотный момент: новая парадигма
Основатель рационально-эмотивной терапии Альберт Эллис внес радикально новый взгляд. Он утверждал, что вина — это неуместное чувство, возникающее только на почве иррациональных убеждений, так называемых «должноманий»: «Я должен…», «Мир обязан…», «Я должен, иначе я ничего не стою». По Эллису, человек, свободный от таких убеждений, не испытывает вины.
Еще один краеугольный камень новой философии — «гештальт-молитва» Фрица Перлза, основателя гештальт-терапии: «Я – это Я, а ты – это ТЫ. Я делаю свое дело, а ты – свое. Я живу в этом мире не для того, чтобы соответствовать твоим ожиданиям, а ты живешь не для того, чтобы соответствовать моим…». Отсюда рукой подать до популярного сегодня лозунга «Никто никому ничего не должен!».
Эти идеи, рожденные в терапевтическом кабинете для помощи конкретным людям, вышли в широкий мир и стали элементом массовой культуры. Порой это приводит к курьезным и тревожным ситуациям. Автор приводит пример видео-консультации, где молодой человек, живущий за счет матери, с помощью психолога работает не над своей зависимостью, а над «дисфункциональным чувством вины» за то, что не оправдывает ожиданий матери (которая, по сути, ждет от него самостоятельности). Психолог, следуя запросу, укрепляет в клиенте идею о том, что он «ничего не должен». Вопрос о том, как бы отнесся к такой практике сам Перлз, остается открытым.
Смена ролей: от священника к психологу
Исторически функции поддержки души (греч. «психе») исполнял священник. С появлением светской психологии как профессии около ста лет назад эти функции постепенно перешли к новым специалистам. Но методы кардинально изменились.
Социальное назначение — помощь душе — осталось прежним, а вот подходы — разными.
Современный психолог часто занимает позицию «адвоката» клиента, следуя принципу безоценочного принятия и профессиональной нейтральности. Его задача — создать безопасное пространство для исследования чувств, не осуждая. Священник же в традиционной парадигме выступал скорее как «прокурор» и «судья» (назначая епитимью), а также как носитель и транслятор четкой системы нравственных координат (заповедей, добродетелей).
Оба подхода по-своему влияют на культуру. Если институт Церкви исторически исходил из необходимости постоянного «окормления» и нравственного напоминания пастве, то современная тенденция в психологии и обществе движется в сторону большей безоценочности и автономии. В результате Сверх-Эго современного человека все меньше подпитывается из культуры общими нравственными ориентирами (как ложными, так и устоявшимися).
Критика тренда: где баланс?
Автор задается важными вопросами. Действительно ли в обществе так много людей, страдающих именно от «ложной совести»? Насколько часты случаи, когда священник мог навредить, а психолог — помочь, сняв груз невротической вины? Безусловно, такие люди есть (например, жертвы гиперопеки или абьюзивных отношений). Но является ли это проблемой большинства?
Не превращается ли всеобщий тренд на избавление от вины в инструмент, которым пользуются не только гиперэмпаты, но и те, кто и так не склонен к рефлексии? Идеи, рожденные для терапии, становятся фоновым мировоззрением, проникая во все слои общества. Внутренний диалог современного человека все чаще содержит установку: «Чувство вины — это токсично».
Наблюдается интересная семантическая игра. Психологи часто разделяют: «сожаление и раскаяние» — это здоровые чувства, а «вина» — плохое, дисфункциональное. Хотя по сути речь может идти об одном явлении. Первоначально такая терминологическая дифференциация имела благие цели — помочь клиенту снизить эмоциональный накал, мешающий поиску решений. Но, став массовым трендом, этот подход рискует привести к мировоззренческому перекосу и, в руках неопытных специалистов, к косвенному поощрению бессовестности как нормы.
Заключение: поиск золотой середины
Таким образом, в современной тенденции патологизировать вину есть как благие, так и опасные стороны. Чувство вины неразрывно связано с рефлексией, работой над ошибками и личностным ростом. Оно — часть механизма саморегуляции и социальной адаптации.
Ключевой вопрос, который ставит автор: можно ли помочь человеку снизить разрушительный эмоциональный заряд вины, не прибегая к радикальному пересмотру всей системы моральных координат и не стирая из культурного кода само это понятие, объявив его «дисфункциональным»? Поиск ответа на этот вопрос — задача для профессионального сообщества и для общества в целом.
А что думаете вы? Поделитесь своими размышлениями в комментариях.