Фрагменты романа-трилогии Григория Саталова
Человек нетерпелив; он думает, что с падением одного тотчас начинается лучшее, но история не торопится. Разрушая один порядок вещей, она даёт время сгнить его развалинам, и разрушители прежнего порядка никогда не видят своими глазами той цели, к которой шли они.
Тимофей Грановский
Предисловие или от чего я стал историком
Мой путь в историю начался в далёком 1964 году, когда я родился в Иваново в семье студентов. Чтобы дать им возможность учиться, меня отправили в деревню к бабушке и прадеду. Так моё сознание сформировала не городская суета, а размеренная, глубокая деревенская жизнь, которая сегодня кажется почти мифической.
Мир Севастьянихи
Наша деревушка с ласковым названием Севастьяниха в Лухском районе стала моей первой вселенной. Интересно, что за век до моего появления этими землями владел помещик Николай Бернадос — талантливый инженер, изобретатель электрической дуговой сварки. Ко времени моего детства от былого поместья остались лишь две избы да дом ветлечебницы, где работала бабушка. Соседние деревни — Краснопеево, Медведево, Воробино — тогда ещё были полны жизни. Сегодня их нет, а на речке Чучере под окнами нашего исчезнувшего дома поселились бобры. Эта мысль согревает душу: жизнь продолжается, пусть и в иной форме. Именно с этим местом, с запахом берёзового дыма из бани и ароматом сена, у меня связано самое острое чувство Родины.
Семейная сага: от Георгиевского креста до «зелёных»
Дом принадлежал прадеду Филиппу Васильевичу Саталову — мастеру на все руки и солдату Первой мировой, Георгиевскому кавалеру. Его жизнь была отражением бурного XX века: после революции он скрывался в лесах, чтобы избежать мобилизации в Красную армию (таких тогда называли «зелёными»), вернулся после амнистии, а в Великую Отечественную строил оборонительные сооружения в тылу. Он часто говорил, что при царе крестьянину жилось лучше, чем при колхозах, но при этом скептически относился к церкви. Бабушка, его дочь, была человеком простой, но твёрдой веры. Помню, как я, юный пионер, пытался вести с ней атеистические беседы, а она мягко отвечала: «Бога может и нет, но что-то всё-таки есть».
Именно прадед, когда мне было четыре года, вырезав бумажки с буквами, начал учить меня читать, строго наставляя: «Когда учишься читать — не дыши». В нашем просторном доме с двумя печами — русской и голландской — протекала жизнь, полная маленьких драм. Однажды прадед сжёг в печи картонный гараж от моей машинки, показав, как красиво горит краска. Осознание утраты пришло поздно, и детская обида на него копилась годами, усугубляясь такими мелочами, как специальная похлёбка, которую готовили только ему. Я так и не смог простить его перед отъездом, не понимая, что вижу его в последний раз. Этот детский грех упрямства до сих пор лежит на моей совести.
Георгиевский крест прадеда, хранившийся на дне сундука как опасная реликвия царских времён, был утрачен, когда брошенный дом разграбили. Это была первая в моей жизни потеря исторического артефакта, связанного с семьёй.
Бабушка — «конь в скакуне» и уроки деревенской жизни
Моя бабушка была воплощением некрасовской крестьянки: стройная, сильная, она могла догнать и остановить коня, входила в горящие избы спасать детей. В нашей глухомани не было пожарных, и на каждом доме висела табличка с изображением инструмента, с которым надо бежать на пожар: ведро, топор, багор. Двери часто не запирали, а лишь подпирали палкой — знак, что хозяев нет. Входя в избу, любой гость первым делом крестился на образа в красном углу — железное правило того мира.
Деревенская жизнь была полна приключений: мимо пробирались беглые заключённые, приходили цыганские таборы (однажды я даже пожил среди них, и молодая цыганка научила меня гадать на картах). Меня сажали за рычаги трактора, дарили раненых ёжиков, выхаживали их. Это был мир живой, непосредственной связи с природой и людьми.
Пробуждение интереса к истории
Переломный момент наступил с приездом родителей. Отец, доставая школьный исторический атлас, рассказывал мне «откуда есть пошла земля Русская». По его версии, Россия всегда росла, обороняясь от агрессоров, а распад на княжества привёл к монгольскому завоеванию. Эти рассказы, подкреплённые картами и, видимо, его чтением трилогии Яна о монголах, пробудили во мне неутолимый интерес к истории и географии. С шести лет я поглощал книги, причём учебники истории нравились мне больше романов. К четвёртому классу моей настольной книгой стал вузовский учебник по истории Древней Греции.
Выбор пути: от робототехники к историческому факультету
Однако выбрать историю профессией было нелегко. Она казалась мне прекрасным хобби, но недостаточно «мужским» и практичным занятием. Я метил в Тульский политех на робототехнику, но, пообщавшись со студентами, узнал, что выпускников ждала работа на оборонных заводах с ограничением на выезд за рубеж. Перспектива посвятить жизнь созданию оружия меня не прельщала. В итоге, недобрав полбалла на дневное отделение (или не имея нужных связей), я поступил на вечернее отделение исторического факультета Ивановского университета. Позже перевёлся на дневное и поселился в общежитии. Эти пять лет студенчества остались в памяти как время абсолютного счастья, внутренний ресурс, к которому я возвращаюсь мысленно до сих пор.
Многообразие жизненного опыта
Историческое образование стало не конечной точкой, а трамплином. Я сменил более дюжины профессий: был почтальоном, дворником (горжусь принадлежностью к «поколению дворников и сторожей» БГ), работал в музеях, библиотеках, школах, на телевидении и в газетах, участвовал в археологических экспедициях и политических кампаниях, был крупье, коммерческим директором, помощником депутата. Мне довелось сидеть в тюрьме, просить милостыню, пробираться в одиночку по зимней степи и даже пережить покушение. Я сознательно менял занятия, накапливая не богатство, а впечатления.
От журналистики к литературе: поиск «нетленного»
Последние три десятилетия связаны с журналистикой, в том числе телевизионной. Однако, поняв механизмы создания телекартинки, я навсегда изгнал телевизор из дома, предпочитая аудиоформат. Газетная работа тоже стала тесной — многие мои тексты не помещались в формат «однодневки». Журналистика — это Сизифов труд: «Жив ты или помер – а триста строчек в номер». Возникло желание оставить после себя что-то более существенное, чем архив газетных вырезок или судебные иски о защите репутации (к слову, благодаря юридическим курсам, оплаченным фондом Сороса, я ни одного дела не проиграл).
Так рождается решение уйти в литературу. Это стремление к «нетленному», к форме, способной вместить весь накопленный жизненный опыт. Данное произведение — попытка синтеза автобиографии и фантастики, где любые совпадения с реальностью не случайны, ибо в фантастике возможно всё. А случай, как говорил Анатоль Франс, это псевдоним Бога, когда он не желает подписываться своим именем.
О корнях, родине и планете
Моя фамилия — тоже часть истории. Дед по отцу, Иван Васильевич Баран, белорус, снайпер, тяжело раненный под Воронежем, собственноручно русифицировал фамилию, добавив в паспорте «-ов». Бабушка — украинка из рода Дубинских. Во время переписи я записал свою национальность как «землянин». Россия — моя Родина, но я люблю и всю планету. Из космоса не видно границ, зато отлично видны шрамы экологических и техногенных катастроф, братоубийственных войн, которые неразумные дети Земли ведут по наущению злых сил.
текст распространяется на условиях свободной лицензии (СС) by Григорий Саталов. (Любое копирование и републикация приветствуются с упоминанием имени автора)
В комментариях можно задавать вопросы автору и выражать своё отношение к нему и к его произведениям. Если хотите следить за дальнейшими публикациями, подписывайтесь в раздел. Если нравится ставьте лайки, если не нравится - дизлайки
И да будут счастливы обитатели всех миров!
Больше интересных статей здесь: Новости науки и техники.
Источник статьи: От чего я стал историком.