Санкционное давление Запада — это не только вызов, но и уникальная возможность для России. Страна может и должна использовать эту ситуацию, чтобы кардинально перестроить свою модель научно-технического развития, переориентировав её на внутренние потребности экономики и национальные стратегические приоритеты. Речь идёт не об изоляции, а о создании новых, альтернативных западным, моделей сотрудничества и предложении миру собственных ответов на фундаментальные вопросы. Такой взгляд на ситуацию представляет известный экономист и технолог Дмитрий Белоусов.
Ведущий эксперт ЦМАКП Дмитрий Белоусов Первый год беспрецедентных санкций российская экономика пережила успешнее, чем ожидалось. Обвала удалось избежать, падение ВВП оказалось меньше, чем в пандемию, а финансовые системы устояли. Однако критики России теперь сместили акцент: они предрекают неизбежное технологическое и, как следствие, экономическое отставание в среднесрочной перспективе — на горизонте пяти-десяти лет.
Возникает ключевой вопрос: действительно ли «эффект анаконды» от технологической блокады неизбежен, или у России есть пути для манёвра? Более того, можно ли превратить эту блокаду в исторический шанс для перезагрузки всего научно-технического комплекса, который долгое время работал в значительной степени на глобальную, а не на внутреннюю повестку? Какие новые форматы партнёрства и глобальные концепции развития страна может предложить новым союзникам? Эти темы стали основой для беседы с ведущим экспертом Центра макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования (ЦМАКП) Дмитрием Белоусовым.
Уязвимости и неожиданная гибкость
— Дмитрий Ремович, какие главные слабые места в нашей производственно-технологической системе обнажил прошедший год?
— Уязвимости были ожидаемы: противник бил по самым чувствительным точкам. Это микроэлектроника, высокотехнологичное машиностроение, оборудование для сложных проектов в ТЭК (например, для глубоководной добычи или сжижения газа), а также передовая химия и материалы. Проблема зависимости от импорта не исчезла, а углубилась, перейдя с уровня конечной продукции на уровень критических компонентов, сырья и материалов. Яркий пример — сложные подшипники, которые мы собирали, но ключевые элементы для них, вроде конических роликов и специальной смазки, всё равно ввозили.
Гораздо более неожиданной и обнадёживающей стала реакция частного технологического бизнеса. Компании проявили поразительную гибкость и скорость. Они оперативно нашли альтернативные каналы поставок, включая продукцию китайских «ноунейм»-производителей, которую можно быстро доработать, или схемы реэкспорта через третьи страны. Пока чиновники размышляли о масштабах параллельного импорта, предприниматели уже решали конкретные проблемы с логистикой и платежами.
— Но это же не импортозамещение, а поиск обходных путей.
— В реальности граница размыта. Приведу пример: одна промышленная компания использовала американские датчики как основные, а российские — как резервные. После введения санкций они не стали искать прямую иностранную замену, а доработали и перепрограммировали отечественный датчик до уровня основного. Летом, глядя на некоторых госменеджеров, можно было подумать, что кризис непреодолим. А в частном секторе царил азарт девяностых: дороги открыты, побеждает самый умный и быстрый, плюс добавляется осознание, что ты работаешь на укрепление страны.
Вызовы государственного управления
— Реакция «снизу» обнадёживает, но остаются вопросы к системной работе государства. Где комплексная программа импортозамещения? В октябре правительство представило список из 150 проектов до 2030 года, но детали неизвестны.
— Думаю, это план второго порядка. Главными задачами года были экстренное восстановление разорванных цепочек поставок и оперативная адаптация оборонной продукции под нужды армии. Правительство, особенно Минпромторг, перешло на ручное управление, решая конкретные «узкие места». Например, выяснилось, что по лицензии на «Суперджет» мы получили неполный пакет документации, и проще создать деталь с нуля, чем разбираться в чужих расчётах. Когда ситуация стабилизируется, можно будет приступать к формированию полноценных отраслевых программ.
— Позвольте прямой вопрос: микроэлектроника — это зона ответственности бизнеса или государства?
— Проблема в том, что мы можем производить микросхемы, но их стоимость и энергопотребление будут неконкурентоспособны на массовом рынке. Огромные стартовые затраты на НИОКР и необходимость больших серий для окупаемости. Потребности обороны можно закрыть, но для коммерческого успеха, для выпуска миллионов устройств, нужны либо партнёрство с крупным иностранным производителем (например, китайским), либо выращивание своих «национальных чемпионов», что требует времени. Та же логика применима и к гражданской авиации: Ту-214 — не самый современный самолёт, но стране нужно летать «здесь и сейчас», пока не выйдут на серию МС-21 и SSJ-New. Их эксплуатация, вероятно, потребует господдержки.
Разомкнутый технологический контур
Основная проблема заключается не в недостатке финансирования науки как такового, а в глубоких разрывах между её структурными уровнями. Без их преодоления дополнительные государственные инвестиции будут неэффективны.
— Как санкции повлияли на российскую науку?
— Серьёзные проблемы возникли с уникальным научным оборудованием и расходными материалами. Часть вузов успела создать запасы, но у многих их нет. Создан консорциум для производства отечественных научных приборов, но это долгий процесс. Очевиден разрыв международных контактов и блокировка доступа к зарубежным научным библиотекам и публикациям, что тормозит исследовательский процесс.
Есть и ментальные барьеры. Например, у нас есть радиотелескоп в рамках совместной программы с Германией. Немцы запретили его использование. Теоретически, наука — это проведение исследований, а не только публикации. Можно было бы продолжить наблюдения, но возникает «синдром приличия»: это будет неэтично, нас не будут публиковать. Этот ступор проистекает из того, что российская наука долгое время была частью западной научной повестки. Отключение от неё вызвало у многих паралич воли и потерю смысла деятельности.
— В чём же системная проблема нашего научно-технического комплекса?
— У нас сильная научная «армия» и заметные абсолютные расходы на НИОКР. Но финансирование в пересчёте на одного исследователя низкое, а доля государственных вложений (70%) непропорционально высока по сравнению с частными (30%).
Ключевая же проблема — в разрывах. Фундаментальная академическая наука ориентирована на международную повестку и публикации в западных журналах. Прикладная наука в госцентрах и компаниях сосредоточена на выполнении госзадач, но слабо связана со спросом со стороны основной массы промышленности и нового технологического бизнеса. В итоге разработки часто коммерциализируются за рубежом.
В то же время большинство отечественных промышленных компаний среднего технологического уровня предпочитают завозить готовые «коробочные» решения из-за границы, а не искать их внутри страны. Новые технологические компании тоже слабо связаны с «официальной» наукой. Получается разомкнутый контур: мы импортируем результаты чужих НИОКР и экспортируем свои, не используя их для внутреннего развития.
— Разве это уникальная российская проблема?
— Проблема нашей экспертной среды в лени и отсутствии любопытства. Мы плохо знаем оригинальные модели научно-технического развития, которые предложили новые индустриальные страны — Турция, Таиланд, Иран, Вьетнам, Египет. Мы не изучаем, как Ирану удалось локализовать производство мощных газовых турбин, а у нас — нет. Мир изменился, и кооперация с Америкой — не единственный путь к технологическому развитию. Пора активно изучать опыт наших новых потенциальных партнёров.
Четыре модернизации и примкнувшая к ним
Россия должна задавать миру вопросы, которые другие боятся задавать, и предлагать на них ответы. Тогда она станет настоящим идеологическим центром силы.
— В чём суть вашей концепции «четырёх модернизаций»?
— Это взаимосвязанный комплекс мер. Во-первых, модернизация науки и воспроизводство научных заделов. Вторая — реализация прорывных проектов в зоне государственной ответственности (ИИ, космос, термояд и т.д.). Третья — модернизация массовой промышленности, то есть ориентация прикладной науки на спрос конкретных компаний. И четвёртая — развитие новых технологических бизнесов и экосистем. Ключевое условие — внедрять все четыре направления одновременно.
— Что важно в модернизации академической науки?
— Необходимо формировать собственную, а не заимствованную, долгосрочную научную повестку. Яркий пример: у нас была хорошая фундаментальная база для создания вакцины от лихорадки Эбола, что помогло быстро сделать «Спутник V». Но почему не было такой же базы по эндемичным для России болезням, вроде омской или крымско-конголезской геморрагической лихорадки? Кроме того, государство должно ставить перед наукой «последние», предельные вопросы: можем ли мы создать искусственную жизнь или самосознающий ИИ? Ответы на такие вызовы рождают великие открытия.
— Как развернуть прикладную науку на нужды экономики (третья модернизация)?
— Это сложный вызов. Часто промышленность говорит: «Мы не видим рынка для новых решений». Задача государства — помочь этот рынок создать, стимулируя спрос. Ключевую роль могли бы сыграть технологические форсайты, которые выявляли бы приоритеты компаний и формировали связи между ними и научными организациями. Отраслевые объединения предпринимателей, которые у нас слабы, также должны быть вовлечены в этот процесс.
— Что включает четвёртая модернизация?
— Поддержка нового технологического бизнеса на разных стадиях: от стартапов до потенциальных «национальных чемпионов». Нужны механизмы, поощряющие взаимодействие таких компаний с госсектором, промышленностью и наукой для снижения рисков.
— Но есть фундаментальная экономическая проблема, которая тормозит любую модернизацию — ловушка дешёвой рабочей силы.
— Да, мы в ней застряли. Труд слишком дёшев, чтобы его заменять роботами и капиталом, поэтому его производительность низка. А раз она низка, он и остаётся дешёвым. Замкнутый круг. Формируется «экономика для бедных», ориентированная на простые продукты и низкие цены. Чтобы вырваться, нужно постепенно повышать заработную плату, параллельно создавая масштабную систему переподготовки (на 1-1.5 млн человек в год) и программы поддержки внутренней трудовой мобильности.
Как «заземлить» космополитов
— Вы говорите о необходимости перевода глобальных российских специалистов из статуса «корпоративных граждан» в статус членов российской гражданской нации. Что это значит?
— Массовый отъезд части IT-специалистов — симптом. Эта отрасль по природе глобальна, внутренний спрос на их услуги часто узок и не так хорошо оплачивается. Эти люди включены в мировые кооперации и при возникновении проблем могут относительно легко уехать. Злиться на них бессмысленно.
Вопрос в другом: как сделать так, чтобы Родина была для них интересной? Мы вряд ли перебьём западные зарплаты. Но мы можем предложить им участие в амбициозных, «космических» по масштабу задачах: промышленный интернет, расшифровка данных вселенной, создание интерфейсов «мозг-компьютер», поиск вакцины от рака. Задачи должны быть вызовом, достойным их талантов.
Движение к пределу, которого нет
— Одна из ваших смелых идей — «технологический антиколониализм». Это утопия?
— Вовсе нет. Россия находится в экзистенциальном противостоянии с Западом и должна предложить миру альтернативную концепцию. Мы можем стать для многих стран, которых Запад не допускает в «высший технологический клуб», воротами в передовые технологии. Предложение простое: давайте развивать и коммерциализировать технологии вместе, на недискриминационной основе. Это не альтруизм, а взаимная выгода: нам интересны новые рынки, мозги и возможности для роста.
— Другая идея — «снятие противоречия между эксплуатацией природы и её сохранением через управляемое мягкое преобразование». О чём речь?
— Нас вдохновляет эксперимент эколога Сергея Зимова на Чукотке, который пытается восстановить высокопродуктивные пастбищные экосистемы, чтобы сохранить вечную мерзлоту. Речь о том, что человек может не просто брать у природы, но и разумно улучшать её, делая богаче и гармоничнее. Это пока лишь контур идеи, но в ней есть огромный потенциал.
— Третья идея — «Развитие как ценность» в противовес бюрократии и «биополитике».
— Речь о линии, идущей от философа Николая Фёдорова и Константина Циолковского к Сергею Королёву и, как ни странно, Илону Маску. Их объединяет стремление к пределу, которого нет: полёту к другим мирам, преодолению человеческих ограничений. Конечная цель — проверить, созданы ли мы по образу и подобию Творца, способны ли мы творить сами. Если Россия хочет быть центром силы, она должна нести миру такой посыл, задавать «последние» вопросы о жизни, разуме, сознании и старении, и искать на них ответы. Тогда нас будут уважать не только за ресурсы и ядерный щит, но и за интеллектуальную смелость.
Наука — это весело
— Последний вопрос. Нужен ли новый аналог Государственного комитета по науке и технике (ГКНТ)?
— Нужна новая управленческая структура, но не копия советской. С одной стороны, необходимо повысить организованность научно-технического комплекса. С другой — нельзя убить дух свободного поиска и предпринимательства. Должен быть симбиоз порядка и творческой свободы. Наука не должна быть скучной бюрократической процедурой. Наука — это весело, это азарт открытия, когда ты бежишь на работу в субботу, забыв поесть. Этот драйв необходимо сохранить и культивировать.
Обратите внимание: Трехфазный стабилизатор: принцип работы.
Больше интересных статей здесь: Технологии.